ЭКЗАМЕН

При Холодковском кое-кто из «старичков» еще учился, но ни «бешеного» Бебешина, ни «косолапого, неуклюжего» Макарова, ни иных, упоминаемых в этой песне — сатирической летописи нашей гимназии,— мы уже не застали. Однако пели ее охотно и считалась она гимназическим начальством весьма непохвальной. Надзиратель, избегая инцидента, приказал сторожу «Пушкину», прозванному так за каштановые бакенбарды, дать звонок, надеясь этим подействовать на своих «микроцефалов», как называли гимназистов педагоги М-ской гимназии. Но и звонок остался безрезультатным. Надзиратель не знал, что предпринять дальше, но вдруг шум стих, песня оборвалась, ученики рассыпались по своим местам: в коридор вошел директор и направился к седьмому классу.

Директора звали «Коко Апельсинчик». Это был полненький, добродушный человек, а впрочем, очень себе на уме. Приехал он в гимназию во время всяческих волнений. Прежде всего он разрешил ученические сходки — и на них никто не стал ходить. Уловив веяние времени, он завел у себя библиотечку из произведений модернистов, охотно допуская к ней своих питомцев; через несколько месяцев многие гимназические Плехановы и Черновы объявили себя ницшеанцами и занялись переоценкой всех ценностей. Резкостей он избегал, был покладист, гуманен, либерален, очень любил потолковать перед учениками о новой эре в истории России и о необходимости воспитать в гимназии поколение, достойное этой эры. В этом же духе говорил он сегодня, перед раздачей бальников. Впрочем, самая раздача была делом классного наставника (а директор, с приличным случаю введением, только прочитал по списку, кому и какие назначены экзамены. В конце его значилось: «Василий Черноглазое к экзаменам не допущен»).

Когда, получив бальники, семиклассники повалили домой, Васю приперла к стене кучка товарищей, ласково увещая:

— Вася, не будь свиньей.

И Вася свиньей не оказался.

Дело в том, что семиклассникам предстоял письменный экзамен по французскому языку. Сам по себе французский язык считается, по гимназической оценке, предметом несущественным. Знают его только те, которые выучили его с детства дома, а остальные питаются крохами, падающими со стола их в виде сдувалок, подсказываний и т. п. Выучиться ему в гимназии никто не пробует и не надеется, так что под конец учения доходят до полного оголтения и забывают даже то немногое, что было выучено в младших классах. А потому, когда выяснилось, что на «письменной» прочтут русский рассказ, а ученики должны будут изложить его по-французски, класс сильно приуныл. Попробовали было выведать содержание рассказа, но «француз» отмалчивался. Некоторые тайновидцы путем разных соображений, сопоставлений, впрочем, довольно ненадежных, все же как будто нащупали в конце концов тему. Стали заранее заготовляться сдувалки. К Варе и Ане, сестрам одноклассника, имевшим несчастие знать французский язык, зачастили гимназисты, которых в доме никто раньше и в глаза не видал, и, рекомендуясь товарищами брата, просили объяснить, перевести, написать. Народ посмирнее с отчаяния пытался усвоить французскую грамматику, но безуспешно. Нужно было искать более надежные средства. Пивную Данилыча, бывшую вблизи гимназии, по большим переменам стали навещать кучки семиклассников, спешно глотавших в задней комнатке горькое пиво, закусывавших моченым горохом и горячо споривших о возможности тех или иных спасательно-системных мероприятий. Здесь-то и созрел простой и верный план, выполнить который товарищи, как помнит читатель, увещевали Васю. В чем план состоял, говорить не буду, да и не к чему: «Ларчик просто открывался», как весьма настойчиво и обязательно изъясняли какой-то Верочке ее друзья.


1 2 [3] 4