ПЕРАКЛАДЫ

 КАМЕНЩИК

 

 

Ах, этот стук, эти удары, эти крики на улице, как раз против моего окна, прогоняют всякую мысль из моей головы, не дают мне ни на минуту покоя, отрывают от работы!.. И некуда мне деваться, некуда спрятаться от этого неугомонного стука. От утра до вечера не смолкает он, а когда я лягу спать, измученный за день жарой, то снова слышу его даже во сне. И уже целых два месяца как, подумайте себе! С тех пор, когда против моих окон начали строить этот несчастный каменный дом, я не написал ни одной строчки, и стук с долбней не утихали в моих ушах.

Не будучи в силах сам что-либо работать, сижу день-деньской у окна и смотрю на работу других. От движения, беготни, работы нескольких десятков человек, которые толкутся в этом тесном месте, словно муравьи, исчезает нервное раздражение. Я успокаиваюсь, глядя, как мало-помалу под руками этой массы рабочего люда растет громадное здание, как поднимаются все выше его стены, как шипит и дымится известь, которую гасят в больших дощатых ящиках и спускают после того в ямы; как каменщики оббивают кирпичи, приспособляя их к надлежащему месту, как женщины и девушки носят цемент в ушатах, надетых на палку; как подростки, согнувшись в дугу, на деревянных носилках, положенных концами на плечи по обе стороны шеи, поднимают кирпич вверх по лесам. Вся тяжкая ежедневная работа этих людей плывет- передо мною, как плывут тучи, и слыша крики, шутки и разговоры, я забываю сам себя, словно тону в каком-то безбрежном непроглядном тумане, и быстро, неуловимо проносится час за часом, день за днем.

Только нарядчики со своим криком, со своей бранью, угрозами и самоуправством над рабочими вызывают меня из этого тумана, напоминают о живой, поганой действительности. Их лишь двое, но кажется, что они вездесущи; все рабочие замолкают и наклоняются там, где который-нибудь из них проходит. Ничем им не угодить, ничто им не нравится, на все у них готова брань, готово гневное, презрительное слово. А пускай-ка рабочий посмеет ответить, защищаться или заступиться за товарища,— тотчас же лицо господина нарядчика наливается кровью, из уст брызжет слюна — и достается же тогда от него провинившемуся! И то еще хорошо, если ему позволят терпеть и не прогонят в ту же минуту с работы. Ведь они тут полные господа, их власть над работниками безгранична, а выгнавши одного, они тотчас же находят четырех, которые даже напрашиваться будут на место прогнанного. О, нынешнее лето для нарядчиков дает обильную жатву! Выбирай только и от платы урывай сколько хочешь,— ничего не скажут рабочие; а если который-нибудь захочет пожаловаться архитектору,— ступай прочь, пропадай с голоду, если не хотел быть покорным.

Однажды, когда я, как обычно, посматривал на работу, сидя у окна, раздался вдруг крик на самой стене фасада. Причины крика я не видел — заметил только, как нарядчик кинулся к одному рабочему, мрачному, высокому каменщику средних лет и начал ругать его самыми последними словами. А тот — ничего: наклонился и продолжает свою работу. Но нарядчика это упорное, угрюмое молчание рассердило еще больше.

— Вор ты, босяк, арестант, сейчас же убирайся у меня отсюда! — кричал взбеленившийся нарядчик, все ближе и ближе наскакивая на рабочего.


1 [2] 3 4 5 6 7 8 9