НЕСЧАСТНЫЙ СЛУЧАЙ

Но вдруг, мощно-тяжело вздрогнув и мелко, конвульсивно задрожав всеми своими железными частями — поезд начал замедлять ход. Савелий прислушивается,— и, не веря, что недавняя опасность минула, не веря самому себе, но чувствуя все же, что поезд идет уже гораздо тише, Савелий быстро хватается руками за вентиляцию и, быстро подобрав ноги, обвивает ими другую такую же вентиляцию; и когда все сделано, чтобы быть спокойным за свою участь, спокойным, насколько это позволяло его незавидное положение,— Савелий приподнимает даже голову и начинает снова рассматривать окрестности.

Полный, величавый месяц уже поднялся высоко и светил так задумчиво, спокойно. И в его свете, матовом и бледном, раскинувшаяся необъятная равнина казалась уснувшей. Ни единого звука ее дневной оживленности. Только тяжелое беспокойное пыхтение локомотива да резкое позвякивание цепей и вагонных буферов нет-нет да прокатятся по ее широкой спокойной груди, на мгновенье разбудят ее, гулким эхом отзовутся издалека... И снова тихо.

Поезд тащится лениво; вагоны тяжело, как бы нехотя покачиваясь из стороны в сторону, со стоном поскрипывают и где-то внизу, на рельсах, поют бесконечную, монотонную песню. Почти забыв о недавней опасности, Савелий лежит, глядит и слушает.

Из открытого окна вагона до него явственно доносятся голоса. Говорят мужчина и женщина. По всему чувствуется, что молодые. Голоса чистые, задушевные, мягкие, слегка возбужденные. Говорят о поэзии, о любви — о вечной, бессмертной любви и красоте...

—  Ах, эта ночь... Такая ночь... голубая, лунная ночь... полная иллюзий и волшебных, неземных чар...— страстно вздыхает женский грудной голос.

—  А вы любите поэзию, Павлина Александровна? — спрашивает волнующийся бархатный баритон.

—  О-о,— восклицает женский голос.— Природа, поэзия — это мое божество, перед которым я восторженно и благоговейно преклоняюсь.

—  Я также...— задумчиво отзывается баритон.

—  Луна... эти чудные, голубые ночи — они, знаете ли, как-то особенно настраивают... Не правда ли?

—  Да,— соглашается нежный женский голосок,— и тут же декламирует: «Луна, луна,— о, сколько дум, о, сколько...» — но вдруг обрывает и, как кажется Савелию — обладательница его, как-то особенно задушевно засмеявшись, быстро поправляется: — Совсем не то, не то... Я спутала. Вы не будете смеяться, Владимир Александрович.

—  Нет, зачем...— поспешно и как бы удивленно отзывается баритон.— Я... нет. И знаете ли, Павлина Александровна, не правда ли... эти чудные, голубые ночи мирят человека с кошмарной... да, кошмарной действительностью... Да, ведь...

—  Конечно,— неопределенно соглашается женский голосок, но сейчас же решительно добавляет: — Да, действительность ужасна... Ужасна, да... Подумать только: — всего ведь так много — везде и повсюду... А человеку все мало, все тесно.

—  Вот именно,— отзывается баритон и тут же умолкает.

По-видимому, говорящий господин разбивает иллюзии красот поэзии и любви о твердыню кошмарной действительности и, угнетенный, задумывается.


1 2 3 [4] 5 6