НЕСЧАСТНЫЙ СЛУЧАЙ

Савелий глядит в разбитое стекло двери, и эта живая мелькающая пляска окрестности перед его глазами настраивает его на меланхолично-задумчивый лад. Он что-то думает. Но мимо, с еще не зажженным фонарем в руке, проходит краснощекий, присадистый обер, подозрительно оглядывая Савелия. И Савелий начинает волноваться. С уходом обера мысли Савелия принимают совершенно уже другой оборот.— Куда же спрятаться? — соображает он: — станция, должно, не за горами...— И как бы в ответ ему на его мысли — глухо, отдаленно проревел локомотив. Поезд замедляет ход. Савелий волнуется уже не на шутку и безнадежно растерянным взглядом беспокойно шныряющих повсюду глаз бегло ощупывает площадку. Глядит на пол, на тормоз, на стенки площадки, глядит на дверь вагона, но утешительного ничего нет. Спрятаться некуда. Савелию делается жутко. И у него мелькает уже мысль броситься вниз на мелькавшую все еще перед глазами линию — и хоть расшибиться, но лишь бы только избегнуть нагло назойливых, зло насмехающихся приставаний кондукторов и жандармов, когда его приведут на станцию, и выговоров и нотаций самого начальника станции — но вдруг, просунув голову в разбитое окно и несколько мгновений с вывернутой шеей поглядев вверх, на косяк крыши вагона, Савелий несколько успокаивается и с решительной поспешностью начинает свертывать мешок. Когда из длинного, тощего мешка получился небольшой, туго стянутый веревкой комок, Савелий быстро накидывает его себе на шею и, распахнув дверь площадки и встав ногами на то место, где было выбито стекло, перекрестившись, карабкается на крышу... Острое, худое лицо Савелия в этот миг нового его риска и опасности — безнадежно и жалко. Руки дрожат... Но с страшными усилиями Савелий упорно карабкается. Поезд в это время идет совсем уже тихо, и подсказанная Савелию сознанием мысль, что и сорвавшись он все же не разобьется насмерть, подбадривает Савелия, и он, обрываясь и скользя дрожащими руками по косяку крыши, все карабкается и карабкается...

Вот его длинные, сухие ноги, закинувшись высоко-высоко над головой, метнулись в воздухе... опустились снова-снова метнулись и, сделавшись вдруг короче, совсем исчезли. Савелий на крыше. Осторожно, но уверенно, уже подползши по крыше к одной из вентиляций вагона, Савелий снимает с шеи веревку, развязывает мешок и, как бы собираясь остаться надолго пассажиром дарового проезда, расправляет его в виде подушки, кладет около вентиляции, придерживаясь за нее руками, ложится на спину. Лежать неудобно. Вагон качает из стороны в сторону, и ноги Савелия ерзают по крыше то в одну, то в другую сторону. Но Савелий не унывает: вытянувшись во весь рост, он достает ногами другую, такую же вентиляцию и, обхватив ее ногами, приобретает более удобное положение. Теперь он кажется совершенно уже спокойным и, глядя в темнеющую постепенно синеватую глубину неба, начинает мечтать. Мечты Савелия несложны, далеко в них Савелий не заходит и многого никогда не желает. Но мечтает Савелий все же о будущем.

"Вот он едет... и благополучно добирается до какого-либо, по его профессии, завода... Савелий принят. Савелий уже работает... работает месяц-другой - и ему дают денег, чтобы послать за женой... Детей у Савелия нет. Приезжает жена... И ровная, однообразная, мирная жизнь его течет по-прежнему: ровно, однообразно, и хотя вяло и скучно, но тихо и безмятежно"...

В теле Савелия от этого сладкого предвкушения будущего начинает разливаться какая-то сладкосонливая истома. Много ночей сряду Савелий не досыпал - ему страшно хочется спать, — и веки Савелия начинают слипаться. Он не прочь, пожалуй, уже и уснуть, но вдруг новый, неожиданный, режущий ухо рев локомотива гневно проносится над Савелием, и, вздрогнув и хлопая отяжелевшими веками, он начинает прислушиваться.

-  Станция, - весело заявляет кто-то на площадке вагона и гулко спрыгивает на землю.

-  А не знаете ли, сколько стоянки... - слышится уже другой голос.

-  Не знаю, - глухо и мрачно обрывает кто-то, и тяжелые, медвежьи шаги, шурша, ползут по ступенькам.


1 [2] 3 4 5 6