МАДОННА (Этюд)

Случилось это лет двенадцать тому назад. Россию я в ту пору должен был покинуть, очутился в Дрездене, обосновался в нем и, само собой, начал в тамошнюю картинную галерею похаживать. Много хорошего и даже просветляющего довелось мне увидеть, но всего лучше были Мадонны. Это, впрочем, и во всяком мало-мальски полном собрании старинного европейского искусства так бывает. Вы и сами знаете, надо полагать, что Мадонны эти — соль всей живописи тогдашней, а потому, стало быть, и всяческой; ибо вряд ли можно сказать, что с тех пор живопись далеко вперед ушла. Ну, там в мелочах техники, может статься, и есть что-нибудь новое,— правду молвить, мало я смыслю в этих делах. Но чтобы по глубине вложенных в картины идей мы средневековое превзошли,— в этом, скажу я вам, можно сильно сомневаться. Во всяком случае, не видать что-то этого... обмеление какое-то пошло. Ну, а там — омута, до дна не достанешь. Взять хотя бы тех же Мадонн: такая, юноша мой, в иных из них широченная мысль таится,— в три обхвата прямо! Дубы такой величины сотни лет стоят — не валятся, тем паче — идеи. Эта, во всяком случае, выстояла и до наших дней во всей своей красоте дожила. Только высказать суть ее — дело не совсем легкое.

Начну я хоть с того, что напрасно было бы считать средневековую живопись религиозной преимущественно, как ни кажется это на первый взгляд.

Религиозность сия не в содержании, а в форме больше была, или, вернее сказать, чуть ли только не в сюжетах одних. Традиция этакая существовала, что, мол, художнику картины из библейской жизни всего более пристало писать. Они, художники-то тогдашние, так и делали; а ежели их души не тем были полны, так что ж? Ведь все равно эти посторонние элементы к картинам так или иначе пристегивались, на манер этаких чужеядных растений процветали. Хочет, скажем, художник портрет своего заказчика нарисовать,— помещает его на картине в виде апостола, что ли. Возлюбленную свою какую-нибудь Юдифью представит или там в числе жен мироносиц изобразит. Пожелает свой итальянский или фламандский пейзаж дать, или даже бытовую обстановку свою,— что ж, и этому нет помехи, лишь бы у картины название поцерковнее было. Ну, а отвлеченные идеи тем же способом пробовали воплощать. Про одну из этих-то идей у нас речь и пойдет.

Дело в том, голубь мой, что преклонение перед женщиной, которое чуть ли не всегда крупнейшим двигателем было, в те времена, можно сказать, до особенного обострения дошло. Трубадуры эти, суды любви... ну, и иное прочее... много всяческого было... Или хоть вот Петрарку с Дантом возьмите. Впрочем, это вы и сами, чай, не хуже меня знаете. Одно только я отмечу: ежели вы преклоняетесь перед женщиной, то, стало быть, или девственности ее, или материнству челом бьете. Да оно и понятно,— ведь,лишь в этих двух видах женщина выступает, третьего же, очевидно, и быть не может.

А не очевидно ли, государь мой,— перебью я на минуту себя,— не очевидно ли, что, скажем, солнце вокруг земли ходит? Именно, что очевидно. Потому я так говорю, что художники, о которых речь идет, перед очевидностью не остановились. Напротив, цельности, что ли, жаждя, или образ высшей красоты создать стремясь, попробовали они в одном лице слить между собой черты и девственной, и материнской красы. Слить, понимаете, и образом этим завершить все здание искусства, выросшее из преклонения перед женственностью и ее красотой.

Головокружительное намерение было. Тут-то традиция писать Мадонн и пригодилась, ибо давала она готовые формы для воплощения мысли этой. Изображаючи ее, сию Деву-Мать, они всего легче могли передать эту идею свою. И передали, скажу я вам. А так как Мадонны эти — недостижимые вершины искусства, Монбланы его, что ли,то, стало быть, как я и говорил, слияние обеих сторон женственности в некоторый монолит -— это и есть венец всяческой красоты.


1 [2] 3 4