КОЛЬКА

Колька взял машинально игрушку и поднес ее к сухим губам.

—  Слышь ты? Умником будешь, ужотко поп придет,— яичко принесет.

—  Какой поп? — думал Колька.— Тот ли седой, старый, или другой, светлый, далекий? И какое яичко?

Кольку заняла мысль об яичке. Он закрыл глаза и вспомнил голубой свод церкви и на нем золотые звезды.

«Такое должно было быть и яичко».

Мать одевала старших детей к заутрене. С Колькой должна была остаться сестренка, двумя годами старше его.

—  Нипочем не управиться,— продолжала Марья,— примывка и стирка. Одних озорников этих обмой, обшей... Жизнь каторжная!

—  Танюха, мотри у меня, от Кольки не убегать — выдеру. Звонят, что ли? Не опоздать бы...

—  Словно нехристь какая, без заутрени того и гляди останешься.

С ближайшей колокольни раздался первый удар колокола. Ему ответили соседние, и внезапно загудел воздух.

Марья перекрестилась. Она подошла к Кольке, сложила крестообразно пальчики его правой руки и поднесла их ко лбу, к правому и левому плечу.

—  Так-то лучше. Натко, кстись, болезный. Как звон услышишь, так и кстись.

—  Танюха, Кольку у меня не забижай. Ужотко поп — ат придет, яичко принесет.

Колька был в забытьи. Его била лихорадка. Он то сбрасывал с себя грязное тряпье, которым укрыла его мать, то силился слабыми ручонками натянуть его на себя. На полу, без подстилки, подложив руку под голову, спала Танька. Было совсем темно. В окно смотрела ночь — самая темная и самая светлая из ночей. В воздухе стоял глухой гул. Колька проснулся. Во рту у него было мучительно сухо. Голова горела. Все его маленькое тельце ныло. Хотелось пить. Его пугала тишина, темнота и звон.

—  Мамка! — заревел он вдруг так громко, как только хватало сил.

—  Я-те дам мамку,— отозвалась проснувшаяся Танька.

—  Слись ты, поп завтла плидет, яицко плинесет,— закартавила Танька.

Колька на этот раз плакал долго. Все личико его набухло от слез. Во рту стало солоно. Он плакал, пока, измученный, обессиленный, не потерял сознание.

Очнулся он от света, яркого теплого света. Когда он открыл глаза, то увидел низко, низко над собою голубой купол с золотыми звездами. От этого купола ввысь тянулись золотые лучи,— целые снопы золотых лучей. Лучи эти составляли длинный золотой путь. И путь этот вел в маленькую деревенскую церковь, через царские врата, прямо в алтарь к образу Воскресения. По этому пути шел к нему, маленькому больному Кольке, Тот самый светлый, лучезарный, на которого он смотрел, когда причащался Шел он медленно, совсем не передвигая ног, точно плыл по золотой поверхности. А кругом него сияние из ангелов, маленьких, легких, с крылышками, точь-в-точь таких, каких он приметил на воздухе, которым покрывалась чаша. И в руках у него яйцо для него, для Кольки. Яйцо голубое, как небо, и все в золотых блесточках. Увидел Колька яйцо и не может оторвать от него глаз. А яйцо все растет, растет. Оно делается таким большим, что все заслоняет собой, и Колька видит только его. Это уже не яйцо. Это — голубой купол церкви. Это — бесконечная высь голубого неба. И путь из золотых лучей ведет уже не в церковь, а куда-то в беспредельную высь, далеко, далеко. Там, наверху, с распростертыми благословляющими руками стоит Тот, кого Колька видел на образе Воскресения в маленькой церкви, Кто шел к нему теперь в сонме ангелов и Кто под видом яйца принес ему вечность.


1 [2] 3