ИЗ ЛЕТНИХ ВПЕЧАТЛЕНИЙ ФЕОДОСИЯ

«Ave, mare, morituri te salutam!» — декламирую я прекрасную перефразировку знаменитого приветствия, сделанную покойным М. Коцюбинским. Мой сосед по вагону, больной учитель-украинец, едущий на юг лечиться, смотрит растроганными глазами и сочувственно улыбается. В окна вагона синеет море — правда, не эффектное, уже окутанное вечерними сумерками, но все же — море. Да и Феодосия близка! Справа начинают уже мелькать загородные дома феодосийских богачей, окруженные садами, пышные, стильные; особенно в ходу стиль, принимаемый гг. владельцами, надо полагать, за мавританский: арки, тонкие колонны, купола, минареты...

Дома жмутся все тесней друг к другу, поезд замедляет свой ход и, наконец, останавливается у вокзала. Выходишь— и неожиданно сразу оказываешься на лучшей городской площади, посреди города. С другой стороны вокзала — каменная набережная, а за ней — море, темное под вечерним небом.

Впрочем, любоваться некогда: шустрые комиссионеры со всех сторон в упор выкрикивают названия гостиниц и суют карточки. Беру одну из них и предаюсь на волю судьбы. Часа через полтора, наскоро устроившись, я уже сижу на набережной. Наступает ночь, вокруг совсем темно, моря почти не видно... И все же не хочется уходить: так легко дышится здесь, так тихо и ровно плещет умиротворяющее море, так мягко обдувает лицо теплый ветерок.

На следующее утро устремляюсь к историческому музею. Он — на краю города, на голой Митридатовой горе («Митридатовых» гор в Крыму несколько; одна из них, Керченская, как помнит читатель, описана в чудесном рассказе В. Короленко). Гора крутенька, но зато вид с нее на море и Феодосию — великолепный. Море, под ослепительно ярким светом солнца, синевы необыкновенной. Широким, но неровным полукругом вдается здесь оно в землю, а к нему со всех сторон сходят (внизу довольно пологие) скаты горного кряжа, охватывающего залив. Митридатова гора, на которой я стою, и есть одна из вершин этого кряжа. По его подножию вдоль всего морского побережья лепится Феодосия; она избегает слишком высоко подыматься по горному склону и потому не широка, но в длину заняла места немало, гигантской подковой охватив залив. Дома ее — сплошь каменные, по большей части — одноэтажные, блещущие на солнце белизною покрытых известкою стен; в моде и серовато-голубоватый, а реже и желтый цвет. Крыши почти все из черепицы, горбатой, красной. Поэтому с «птичьего полета», с которого я любуюсь видом, город имеет непривычный для северянина выгляд. Общую картину скрашивают и оживляют пятна бледноватой зелени, довольно изобильно пестреющие по всему городу; только на горах зелени нет: совершенно обнаженные, изжелта-серые, уныло стоят они, и даже трава на них не растет.

Впрочем, что же я о горах. Главное в Феодосии — море, в синюю зыбь которого двумя клиньями вошли белеющий мол и тонкий, длинный волнорез. Около них вытянулись странные серые здания — невысокие, но очень длинные: это хлебные амбары, святая святых Феодосии, ибо живет она прежде всего хлебным экспортом за границу. Но теперь, ввиду войны, порт пустынен. На море ни паруса, ни пароходного дыма. Неподвижно стоят гигантские лебеДки, не копошится около амбаров народ.

Как великолепный порт славилась Феодосия и в старину. Ьще Демосфен, в одной из своих речей, говорил: «Левкон устроил новый торговый порт Феодосию, который, по словам моряков, ничуть не хуже Боспора». Впоследствии эту греческую колонию захватили скифы, дальше — царь Митридат, римляне, гунны, алланы, половцы, наконец татары. От татар она перешла к генуэзцам, которые дали ей толчок для нового развития и удержали ее в своих руках, вплоть до окончательного утверждения турок на берегах Босфора. Но при турках Феодосия (Кафа) вела крупную торговлю; только славилась она уже в качестве невольничьего рынка, куда сгонялись главные массы полоняников с юга России. Не раз казаки, внезапно нагрянув на своих легких «чайках», жгли Феодосию и возвращали невольников

На тйхі води,

На ясні зорі,

У край веселий,

В города хрйстйянськйі.


[1] 2 3 4 5 6 7 8 9