ГРИЦЬКО ЧУПРИНКА

Мы уже показали, что такое представляет из себя поэтический талант Чупринки. Остается еще сказать, какой материал подверг он обработке этого таланта, какого, выражаясь старыми терминами, содержание стихотворений Чупринки. Тут прежде всего следует вспомнить, что  творческие  приемы  его исключительны  по  своей остроте, односторонни и довольно немногочисленны, а потому далеко не для всяких целей пригодны. И мы видели, что задания живописующие, пластические остаются для них «вне предела достижимости»,— в этой сфере они просто бессильны, неприменимы. Здесь Чупринка — лирик чистой воды — может изобразить, в сущности, только то, что доступно музыке: звуковые явления, танец, движение,— не больше того. Изредка затронув «пластичную» тему, он быстро сбивается на лирику, живописующие попытки его беглы, невыразительны и немногочисленны, главное же — трафаретны. А за вычетом этого у Чупринки осталась только область душевных переживаний, настроений, область внутренней жизни, область чувства и мысли.

Как ни странно, но Чупринка отдал свое предпочтение последней. И это не та мысль, которая рождается интуицией, возникает в напряжении стихийных, подсознательных сил, которая проникает, просачивается в стихи, кристаллизуется в них почти помимо ведома поэта, схваченная им, быть может, только отчасти, скорее неясно чувствуемая, чем осознанная хотя бы в самых беглых чертах. Такая мысль порою (как, например, у Тютчева) дает гениальные философские обобщения, «обнажает темный корень бытия», кидает, как прожектор, свой свет на такие далекие и темные области, которые для логической работы ума недосягаемы. И уж всегда подсознательная мысль имеет крупный психологический и поэтический интерес. Но у Чупринки не то: у него — просто рассуждение в стихах, или готовый результат рассуждения, или публицистический лозунг, манифест.

В последнем обстоятельстве чувствуется ядовитейшая усмешка судьбы. Именно на укладке мыслей, на умственных и эстетических вкусах Чупринки лежит весьма определенный штамп,— штамп течения противопоставившего идее социальности идею личной автономности и публицистике в поэзии — автономность красоты. Чупринка воспринял, собственно, главным образом вторую часть этого двучлена. Он пишет не о красе, а о Красе, воспевает «святую красу» («Б. Г.» 26) и «вічне сяйво красоти» («М.» 11). Свята  красота—и песня «свята  і неприступна» («Б. Г.» 17), и вдохновение «Бье з божественних джерел» («Б. Г.» 17). Ввиду этого людей можно разделить на две части: с одной стороны ряд «людських отар» («Б. Г.» 17), с другой — поэты. «Ти пророк, ти світлйй геній, ти блиску-чий метеор!» — вот кто поэт. О себе Чупринка пишет: «В бурі маю матір я» («О.» 72), «брат мій ураган» («К» 61) и, наконец, «Братом світла, братом сонця я зроблюся хоч на мить» («Б. Г.» 27). Девиз Чупринки «Не твори собі кумира» («Б. Г.» 26), лозунг — «бунт для бунту» («М.» 17), и этот лозунг он кидает «Своім гнобителям краси» («М.» 17), «Гріх землі — моя стйхія» («К.» 3); «Кровю ллегься  мій свавільнйй передзвін!» («К.» 11). «Ціною крови» («К.» 11) купил Чупринка свою поэзию, ближние «кров мою точили» («К.» 14). Но «знову силу величезну в рідній сфері проявлю», «і мельодію чудесну кровю серия окроплю» («К.» 15) и т. д., и т. д. Всего выписывать нет возможности, выбирать — руки опускаются. Но темы и фразы подобного склада и подобного уровня — основа содержания стихотворений Чупринки. В том же духе выдержан и словесный состав. Стихи так и пестрят словами «отрута», «отруйний», «пекельний», «кров», «кріва-вий», «жах», «жах смертельний» и проч., и проч., и каждое из них десятки, порою — десятки десятков раз повторено Чупринкой, и все они, конечно, вполне подстать самому содержанию. Есть у Чупринки и слабость к таким «красивым» словам, как «гірляндй», «фльор», «інертні», «ілю-зорні»,  «рулади»,  «маса»,  «фея»,  «дріадй»,  «самум», «секрет», «серенади», «унісон», «ореол», а тем более, как «тон», «мотив», «мельодія» и т. п. Не в том дело, что эти слова употребляются, но в том, что употребление их возведено в метод творчества, что ими стихи усеяны в количестве, не имеющем сравнений, и,— что главное,— употребление это до  крайности  аляповато.  «Квінтесенцію страждань» («О.» 61), «Щоб чудовую легенду показать реально світу»   («М.» 30),  «Орнаментйчні  визерунки» («Л. С.» 18), «В небі, в водах зорі — чари мов фееріі' горять» («К.» 99), «Не в екстазі — декадансі, не в сновійнім хорім трансі» («К.» 82) — вот характерные места этого приема, число которых легко увеличить.


1 2 3 4 5 [6] 7 8 9 10