Материалы к биографии Максима Адамовича Богдановича

Как его хватало, я сказать не умею, но хватало.

Перед отъездом в Гродно я заявил остающимся товарищам, что в дальнейшем буду заниматься только культурной работой. Это не значит, что я с ними порывал всякие отношения: напротив, личные связи и дружеские отношения поддерживались и не прерывались. Революционная же Работа ко времени моего отъезда почти совершенно прекратилась и свелась на нет.

В Гродно. В Гродно я сразу запрягся в три дела: служба по отделению Крестьянского банка, где я вел все делопроизводство (хотя назывался помощником бухгалтера) и камеральные оценки земли, сотрудничал в неофициальной части «Губернских ведомостей» и был избран директором публичной библиотеки, сверх того, я состоял представителем общества драматических писателей и оперных композиторов.

Круг знакомства был более тесный (врачи, некоторые педагоги, некоторые офицеры, кое-кто из еврейской молодежи) , да и город-то сам был вдвое меньше Минска... Писал я это время много, преимущественно по этнографии и по педагогическим вопросам. Жили мы на окраине города, на Новом Свете 15 по Садовой, занимали квартиру в последнем доме слева. Дома в то время шли после имения Станиславова. Условия для воспитания детей были благоприятные: на дворе садик, кругом сады, поля, неподалеку лес, да и Неман недалеко. Дети все время па чистом воздухе, климат мягкий. Все свободное время я отдавал детям, чтобы облегчить бремя матери, у которой через два года после Максима появился новый ребенок — сын Лева. Я часто брал их на прогулку и в поле, и в лес, и на Неман, таскал Максима, как меньшего, за плечами.; Кроме меня, мать никому детей не доверяла, а дома при них находилась безотлучно. В гости ходила чрезвычайно редко, ибо и одного часа не могла провести с ними в разлуке: живое воображение рисовало ей всякие ужасы.

Будучи педагогом по образованию она пробовала применить к ним фребелевскую систему для воспитания чувств: шарики цветной шерсти и деревянные болтались над кроваткой, кубики и пр. Покупались им всякие «разумные» игрушки, но это все быстро надоедало детям и забрасывалось, а шарики болтались, нисколько не привлекая внимания ребенка, который требовал, чтобы его непременно взяли на руки, занимались им исключительно и часто меняли впечатления. Скоро эти немецкие штуки забрасывались, но зато мать была неистощима в изобретении всяких игр и забав для детей и сама отдавалась им с неподдельным увлечением. Возвращаясь со службы, я уже слышал на дворе, в саду или в комнате веселый детский смех, возню, беготню. Особенно смешлив с быстрыми, впрочем, переходами к плачу был Максим. Вскоре плаксивость прошла, а смешливость оставалась вплоть до юности.

Нижний Новгород. Вскоре после смерти жены состоялся приказ о моем переводе в Нижний Новгород (25 октября 1896 г.), куда я уехал с семьей в половине ноября. Заменить моим детям мать взяла на себя обязанность моя сестра Мария Георгиевна, которая и несла эту святую обязанность вплоть до моего второго брака в 1899 г. с Александрой Павловной Волжиной и своего выхода замуж. И та и другая были самыми нежными матерями для моих детей, и дети отвечали им трогательной взаимностью. По смерти моей второй жены (в том же 1899 г.) тяжелый труд заменить дважды осиротелым детям мать взяла на себя Александра Афанасьевна, их родная тетка по матери. Впрочем, на ней лежал чисто внешний надзор за детьми, особенно во время моих частых поездок (1909) на осмотры и оценки земель, воспитание и обучение их лежало полностью на мне...

Еще детская катастрофа. Вскоре по приезде в Нижний в 1897 г. с Максимом случилась еще маленькая катастрофа: он отсек себе зубами кончик языка. Бегал по свежена-вощепному полу, по обыкновению что-то напевал, крича и смеясь, поскользнулся и, упав, стукнулся бородой об пол: кончик языка повис на каемочке сбоку. Полон рот крови.

Я повез его к хирургу Михалкину. Промыв рот, он стал пришивать болтающийся кончик.— Высунь язык!


1 2 3 4 5 6 [7] 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25