Материалы к биографии Максима Адамовича Богдановича

Доктор был уже в больнице, но, узнав в чем дело, схватил шприц и эфир, побежал вслед за мной. Вбегаем, запыхавшись...

—   Иван Константинович, это уже смерть?

—   Успокойтесь, Мария Афанасьевна, еще будете жить.

Но слезы у него брызнули из глаз и голос дрожал. Мне он тихо сказал: «Агония». Она поняла все.

—  Священника,— сказала она, и это было ее последнее слово.

Я бросился за священником. Пока он ходил в церковь за дарами, пока мы пришли — все уже было кончено.

У постели стояли над трупом плачущий Семакин и рыдающие: моя сестра Маша, приехавшая из Одессы заменить детям мать, и Дарка, девочка, которую покойница некоторое время воспитывала и обучала. И никого из детей. Я бросился к детям.

И вот, как теперь, вижу склоненную фигурку с печальным выражением детского личика, с вопросительным взглядом... Маленькое подобие матери. Он все время послушно сидел на стуле. И даже смерти матери не видал.

Я спешил покончить с этой катастрофой, первой и ужаснейшей в моей жизни,— катастрофой, которая внесла за собою и обусловила ряд других катастроф,— спешил, чтобы иметь ее сзади, за плечами, чтобы она не заслоняла собою более светлых моментов жизни, и потому отступил от хронологического порядка повествования.

Я когда-нибудь, будучи в более спокойном состоянии духа, обрисую более жизненно образ матери Максима в интересах более полного понимания его собственного духовного облика, ибо по складу своего характера, мягкого и женственного, по веселости своего нрава, живости, отзывчивости и впечатлительности, по полноте и мягкости наблюдений, по силе воображения, пластичности и вместе живописности продуктов его творчества он всего более напоминал свою мать, особенно в детстве.

Конечно, человеческая натура — дело сложное, и наследственно редко получаются чистые типы предков. Были в нем черты сходства со мной, и это отмечалось наблюдателями, но это всего более были черты внешние: походка, манера себя держать, жесты, словом, все то, что усваивается простой подражательностью; может быть, было нечто и от моей души унаследованное и развитое воспитанием, ибо воспитывал его всего более я, и, стало быть, на нем не могло не отразиться влияние моего духа, моих чувств, моих вкусов, моих взглядов, убеждений, но все это воспринималось и отражалось на другой основе, которую он унаследовал от матери.

— Малевич! — называл я его в шутку по фамилии его бабушки с материнской стороны, ибо по характерным чертам лица и он и его мать были похожи на бабушку, далеко, впрочем, разнясь от нее характером, который был у нее болезненно неуравновешенный и чрезвычайно эксцентричный.

Чтобы покончить с вопросом о наследственности, скажу, что, по моему мнению, его поэтический талант есть дар его матери, в ней самой дремавшей в неразвитом состоянии, или, может быть, осколок поэтического дарования его прабабушки Рузали, сказкам которой в моих записках и песням своей родины он обязан пробуждением своего таланта.

Ну, а что касается пробуждения в его душе любви к родине, и я претендую на некоторую долю участия.

Теперь постараюсь быть несколько более хронологичным и возвращаюсь в Минск.

Рождение Максима. Я уже говорил вкратце, в каком кругу  знакомств и приятелей мы вращались: все это были народовольцы или так называемые сочувствующие, примыкающие. Круг, некогда широкий, ко времени рождения Максима значительно сузился, поредел вследствие лопатиинского 12 провала.


1 2 3 4 [5] 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25