Материалы к биографии Максима Адамовича Богдановича

Скончался он 12 (25) мая, но я известие об этом получил на 4-й день после его смерти. Он не дал хозяйке моего адреса, не желал меня тревожить. После его смерти она нашла мой ярославский адрес и телеграфировала по этому адресу, а пока пришла телеграмма из Ярославля, был уже четвертый день. Я тотчас на автомобиле отправился в Ялту. Но он уже был похоронен. Хозяйка Мария Цемко (Николаевская, д. № 8) мне рассказала следующее. После долгих поисков квартиры пришел он, измученный и усталый. Когда она показала ему комнату, он сел на стул, заявив: «Никуда больше не пойду». Комната была довольно обширная, светлая, с видом на море, на втором этаже, сзади дома, с отдельной лестницей и совершенно изолированная, глухая: хоть кричи, хоть стучи — никто не услышит (хозяйка жила внизу с подхода) и помощи не подаст. Самое подходящее, чтоб умирать в полном одиночестве. В гигиеническом отношении выбор был для слабогрудого совершенно неудачен: место низкое, море близко. С питанием он устроился весьма плохо: кормился в какой-то столовой или пробавлялся сухоядением, сам себе закупал провизию. Выходил все время, слег за неделю до смерти, когда пошла кровь горлом. Кровь или текла струей или выкашливалась крупными сгустками. Была приглашена сестра милосердия, которая за ним ходила, видимо, только днем, ибо он умер совершенно один ночью. За несколько дней до смерти попросил купить ему земляники, как бы на прощание с матерью-природой и ее весенним даром. Попробовал — и больше ничего не ел. Похоронили его на ялтинском кладбище, что недалеко от Николаевской улицы по направлению к горам, на самой окраине кладбища внизу, в 3 саженях от окраины, близ дороги, со стороны, противоположной к морю, т. е. со стороны гор. В головах поставлен небольшой белый крест с надписью на жестяной табличке его имени (студент Максим Адамович Богданович) и когда он скончался. В двух саженях по прямой линии от изголовья похоронен студент Карлсон. Сообщаю как некоторую примету. Место выбрано чрезвычайно неудачно: ливни и потоки с крутого склона кладбища легко могли размыть могилу. Я нанял сторожа, чтобы могилу укрепить и привести в порядок, оставил денег хозяйке, чтобы посадить кипарисы и розовый куст, просил блюсти за этим двух знакомых, в том числе дочь моего сослуживца, личную знакомую Максима, но сделано ли это — я не знаю. Через несколько дней я уехал из Крыма. Дважды писал из Ярославля знакомым, но не получил ответа: известно, как действовала в это время почта, да и людям было не до чужих могил.

Чем объясняется вся эта печальная история с его смертью в полном одиночестве? Прежде всего он вообще был небрежен в отношении своего здоровья: не любил лечиться... Я должен был следить за состоянием его здоровья, мерить температуру, заставить лечь в постель, принимать лекарства, питаться тем-то. Мне он подчинялся, хотя бы и против своего желания. Но на этот раз он был предоставлен самому себе. На первых порах, я думаю, он просто не замечал ухудшения своего здоровья и, стало быть, не лечился, а когда узнал от доктора, что дело плохо, то решился было уведомить меня, как это видно из открытки карандашом, но раздумал ее посылать по тем же соображениям, но которым не хотел дать адреса хозяйке, чтобы меня не тревожить. «У отца и без меня забот много»,— так ответил он хозяйке, решив, очевидно, что ничто не поможет...

Хозяйка — женщина простая, обычного мещанского типа — все же поняла, какого сорта ее жилец: рукописей она не тронула. Я их нашел все в сохранности, хотя их было немного: все, написанное до поездки в Минск, хранилось дома в Ярославле.

Видимо, в последние дни он работал над поправками своих стихотворений, может быть, даже лежа в постели, так как почерк носит нетвердый характер. Но самое трогательное — это его работа над составлением белорусского букваря, дело, необходимость которого он явно чувствовал, но к исполнению которого всего менее был призван. На этой трогательной подробности я и закончу свои воспоминания — она ничтожна по значению, но характерна для его настроения: это завет и указание пути, по которому он хотел идти и призывал других.

Так много рокового в его безвременно угасшей жизни, что невольно приходит на память образ древней Мойры, которая была к нему исключительно безжалостной и грубо насмеялась над всеми его мечтами и надеждами, по крайней мере, поскольку это касалось его лично. Даже скромная надежда умереть в родной земле и та была обманута. И какая несуразность, что не он обо мне, а я о нем должен писать свои воспоминания.

 

1923


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 [25]