Материалы к биографии Максима Адамовича Богдановича

Впрочем, надо сказать, что из языков Максим хорошо знал французский, порядочно латинский, а немецкий, греческий, итальянский и польский поверхностно. Во всяком случае, из всех гимназических учителей один В. В. Белоусов имел особое влияние на Максима — влияние, несомненно, благотворное. Больше в гимназической жизни Максима мне нечего отметить. По-видимому, ни с кем из товарищей у него не было особенно близких отношений, кроме Диодора Дмитриевича Дебольского — Добик в товарищеской среде. Почти никто у него не бывал. Он же сам или занимался в своей комнате, или сидел в Пушкинской библиотеке, читая свежие журналы ( я никогда журналов не выписывал), знакомясь таким образом с текущей литературной жизнью и ее интересами, или же заходил побеседовать к Белоусову. Жизнь была спокойной и довольно однообразной. Этого, впрочем, требовала уже ясно обозначившаяся в Ярославле болезнь.

Лицей. Еще перед поездкой в Вильно Максим имел со мной беседу относительно выбора факультета. Он заявил мне, что хочет поступить в Петербургский университет на филологический факультет. Дело было ясно: к словесности он имел наибольшую склонность. Сверх того, он прибавил, что проф. Шахматов обращался в Вильно в редакцию «Нашей нивы» с просьбой рекомендовать ему молодого человека, который бы под его руководством посвятил себя изучению языка, этнографии и истории Белоруссии для подготовки к занятию специальной кафедры по белорусоведению.

Далее он заявил, что рекомендовали именно его и что он этого хочет, к этому стремится. Я, конечно, знал, что к этой сфере знания он стремился всей душой, но был вынужден решительно не согласиться на этот проект. Я не считал возможным при состоянии его здоровья отпустить его в Петербург, в город со скверным климатом и с затхлыми комнатами, не считал возможным обречь его па скверное питание в студенческих столовых или сухоядение и вообще считал необходимым иметь надзор за состоянием его здоровья и в моменты обострения болезни принимать решительные меры. Сверх того, на следующий год должен был поступить в университет его младший брат, для которого, как математика, это было неизбежно, а двоих содержать в разных городах для меня в материальном отношении было непосильно. Он горячо возражал: прокурором быть не хочу, адвокатом не хочу, судьей не хочу, хочу быть литератором или ученым. Но доводы против были настолько серьезны, что я не мог разрешить ему поездку в Петербург, и тем самым факультет был для него предрешен: он, хотя не хотя, был вынужден поступить в Ярославский юридический лицей, куда и подал заявление по выходе из гимназии. Лицей он посещал довольно аккуратно, зачеты сдавал на «весьма», но лекции слушал нечасто: больше занимался в обширной лицейской библиотеке (к сожалению, сгоревшей) и в читальне. Он был членом библиотечной комиссии, и доставленная мною фотографическая группа студентов, по-видимому, представляет членов этой комиссии. Из них я знаю лично только одного Александра Давидовича Кейлина, симферопольского уроженца, кажется, находящегося ныне за границей. Знаю, что он был знаком со студентом Н. Ф. Джалеповым, тоже симферопольцем. Других его товарищей по лицею не знаю, но знаю, что он принимал деятельное участие в организации белорусского землячества, но кто входил в его состав, мне неизвестно. Помню, что землячество при его участии обращалось с приветствием по какому-то поводу к Е. Р. Романову и получило от него довольно пространный ответ по вопросу о белорусском возрождении, напечатанный, кажется, в ярославском «Голосе», в котором, между прочим, Романов сетовал, намекая на исследование проф. Карского, что уж больно много коренных белорусских слов отнесено последним к финскому и другим языкам.


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 [18] 19 20 21 22 23 24 25